Согласно статистике, озвученной на последнем Совете по противодействию коррупции при президенте РТ, в Татарстане сфера образования лидирует по бытовой коррупции. В большинстве случаев на основании поступивших жалоб от возмущенных родителей факты коррупции в школах и детских садах республики частично или полностью подтверждаются в ходе проверок.

Редакцию портала TatCenter.ru посетила общественный деятель, глава инициативной группы по борьбе с поборами в республиканской системе образования Екатерина Матвеева и рассказала, на что родители сдают деньги чаще всего, как можно помочь школе или детскому садику на законных основаниях, что делать, если вымогают деньги, и почему чиновников контролирующих ведомств приходится «сталкивать лбами», чтобы увидеть вместо отписки реальные результаты работы.

Полная видеоверсия интервью с Екатериной Матвеевой

— В сентябре в школах и детских садах Татарстана проводятся традиционные родительские собрания. Сколько обращений на незаконные поборы Вы получили с начала нового учебного года?

— В этом году от родителей школьников и дошколят мне поступило 76 обращений.

— На что чаще всего родители в Татарстане сдают деньги?

— Это ремонт классов и групп в садиках. На это родители не обязаны сдавать деньги. Конечно, спонсорскую помощь никто не отменял. Если есть возможность и желание, можно переводить деньги на расчетный счет образовательного учреждения, но никак не сдавать наличными в фонд родительского комитета.

— Как должна оформляться спонсорская помощь?

— Если, к примеру, родители хотят подарить образовательному учреждению телевизор, необходимо перечислить средства на расчетный счет в банке. Школа или садик должна заключить договор со спонсором в обязательном порядке. Если же речь идет о наличных, то взносы возможны, но в кассу образовательного учреждения. То есть, по любым взносам, в любом виде у родителей-спонсоров должны остаться на руках отчетные документы образовательного учреждения.

— Если родители столкнулись с фактами бытовой коррупции, что делать? Как можно доказать, что у них вымогают деньги?

— Вопрос непростой. Сейчас я принимаю анонимные обращения от родителей…

— Почему анонимные?

— Родители боятся давления… Далее формирую жалобы, заполняю заявления от своего имени и отправляю их в прокуратуру или в министерство образования РТ. По ним уже контролирующие ведомства начинают работать — проводить проверки.

— Есть ли необходимость прикладывать к заявлению доказательства фактов поборов? Например, фото, аудиозаписи, записки от родительского комитета с просьбой сдать деньги, и так далее…

— Если родители могут представить доказательства — хорошо. Но, на самом деле, проверки проводятся на основании простого письменного заявления. Необходимо указать номер школы или садика, номер класса/группы и описать суть претензии.

— В течение какого срока с момента подачи заявления проводится проверка?

— В течение 30 дней мне предоставляют ответ — результат проверки.

— Это действительно ответ, или это больше похоже на отписку?

— Раньше ответы были похожи на отписки. Приходилось сталкивать лбами несколько ведомств: прокуратуру, минобр и роспотребнадзор. Например, в СМИ. Только после этого можно было увидеть какой-то результат…

— То есть, проверяющие начинают реально работать только после общественного резонанса?

— Да, так было. После моего выступления на Совете по противодействию коррупции при президенте РТ ситуация изменилась. Сначала со мной связались из прокуратуры РТ и посоветовали, как лучше работать с жалобами родителей, куда надо обращаться в каждом конкретном случае. Потом у нас было совещание в министерстве образования РТ, где эти проблемы также обсуждались. Присутствовал весь костяк ведомства.

— Вы можете сказать, что отписки прекратились, и началась более качественная работа?

— Скажем так: я вижу, что по моим заявкам работают. У меня всегда есть обратная связь с родителями. Я знаю, что некоторым из них даже вернули суммы, которые они ранее сдали. Надеюсь, что отписки прекратятся, и работа с обращениями родителей о фактах бытовой коррупции в образовательных учреждениях Татарстана выйдет на более качественный уровень.

Беседовала Юлия Амочаева
Видео: Илья Иванов

В авторской колонке для TatCenter.ru Тимур Аитов, кандидат физико-математических наук, председатель комиссии по безопасности финансовых рынков Совета ТПП России, анализирует реальное положение дел с импортозамещением в IT-отрасли и предлагает конкретный план из четырех шагов для исправления ситуации.

Тимур Аитов, кандидат физико-математических наук, председатель комиссии по безопасности финансовых рынков Совета ТПП РФ (фото: asros.ru)

Недавно представитель одного из крупных российских банков озвучил тезис, который многие могли бы воспринять как безусловный успех: «В этом году тратим на импортозамещение меньше, а в будущем будем тратить еще меньше». Звучит как победа, но в отрасли далеко не все радуются такому развитию событий…

Красивый тезис, обманчивая реальность

Тезис красивый, но обманчивый. Установить софт — это полдела. Дальше его нужно сопровождать, обновлять, защищать от хакеров. Это постоянные расходы, которые никуда не денутся. Так что «тратить меньше» — иллюзия. Скорее всего, трудности только начинаются.

Эти трудности уже находят подтверждение в сухой статистике. По данным «Руссофт» (весна 2026 года), темпы роста продаж российского ПО упали с 24% до 5−10% в 2026 году.

Спрос падает, а цены растут. Звучит странно, но объясняется просто: крупные компании формально выполнили требования регулятора, отчитались и потеряли интерес. Многие продукты так и остались «сырыми» — нет привычных приложений, плохая совместимость. А лицензии в первом квартале 2026 года подорожали на 10−20%. Качество хромает, а выбора у заказчика нет — бери что дают. Получается формальная победа при реальном спаде.

Проблема «железа»: аппаратные модули шифрования

Проблемы касаются не только программного обеспечения: в банковской сфере существует еще одна острая проблема с «железом» — аппаратными модулями шифрования (HSM).

HSM — это специальный «железный сейф», в котором хранятся ключи шифрования; HSM выполняет ключевые криптооперации. Без него не проходит ни одна оплата картой, ни один перевод по СБП. До недавнего времени почти все такие модули были импортными — Thales, Utimaco. Заменить их на российские — задача куда сложнее, чем поменять программу. Это перестройка всей платежной инфраструктуры, переаттестация, переписывание софта.

Определенный успех уже есть: НСПК совместно с Банком России успешно завершила замену HSM-модулей в собственной критической инфраструктуре уже в феврале 2025 года. Однако в масштабах всей банковской системы проблема сохраняется: импортные HSM по-прежнему используются. Пока это так, наша платежная система остается уязвимой — сколько бы операционных систем мы ни меняли.

Распыление ресурсов вместо концентрации

Кстати, об операционных системах: сегодня в государственном реестре их числится больше 70, и это скорее распыление ресурсов, чем здоровая конкуренция.

Большинство этих ОС делают небольшие компании с ограниченными ресурсами, их жизнеспособность под вопросом. Вместо того чтобы поддерживать 2−3 сильных ядра, мы разбрасываем деньги и кадры. А разработчики прикладных систем вынуждены поддерживать десятки ОС, что неизбежно удорожает конечные продукты. Платит в итоге потребитель. Такое распыление сил напрямую бьет по выполнению государственных задач.

КИИ: жесткие сроки без готовности

С критической информационной инфраструктурой (КИИ) тоже все непросто. К 1 января 2025 года, по данным Минцифры, из 25 крупнейших госкомпаний, подпадающих под требования по КИИ, перешли на отечественное ПО только 11. Рынок оказался не готов — ни по продуктам, ни по кадрам. Регулятор перенес дедлайн на 2030 год. Жесткие сроки без реальной готовности — это не стимул, а пустая декларация. Только нервы потрепали.

фото: TatCenter.ru

Четыре шага к реальному импортозамещению

Что необходимо, чтобы поправить ситуацию? Нужна внятная промышленная политика: не слепая вера в рынок и не административные репрессии.

Нужны четыре шага.

Первое — это «умная» специализация. У нас в РФ 140 миллионов человек, создать полный аналог Microsoft нереально. Но можно выстрелить в двух-трех критических нишах: например, это системы управления для энергетики, промышленные базы данных. Минцифре следовало бы составить перечень из 10−15 таких классов и обеспечить целевую поддержку.

Второе — это создание консорциумов вендоров и заказчиков. Пусть государство организует консорциумы из 3−5 компаний на каждое направление, выдаст долгосрочный безвозвратный (!) грант с софинансированием 30−50% со стороны крупных заказчиков. Так уже сделали в Южной Корее. Заказчики получают право голоса в техническом задании, что сразу ориентирует вендоров на реальные потребности бизнеса.

Третье — не надо резких движений с запретами. До 2028 года разрешить для некритичных систем зарубежное ПО при условии аудита безопасности. А с 2030 года — уже полный переход для КИИ.

И четвертое — необходим жесткий ценовой контроль. Для ПО из реестра, которое покупают госкомпании и банки, цена не должна превышать стоимость зарубежного аналога плюс 15%. Или внятное обоснование цены вендором (если аналога нет): себестоимость плюс R&D, плюс разумная маржа. Нарушителей наказывать — например, на два квартала лишать права продавать регуляторным заказчикам. Это остановит нынешнюю «диктатуру» продавца.

Рынок продавца и перспективы

Высокая ставка ЦБ, бюджеты сжаты, а российское ПО еще и дорожает: эксперты прогнозируют рост цен на 15−35% в год. Сложился «рынок продавца» с несколькими одобренными вендорами. Цены диктуют они, а не заказчик. Плюс проблема с HSM, о которой мы говорили. Особенно тяжело для малых банков — импортозамещение становится для них не драйвером развития, а тормозом.

Остается надеяться, что наши платежи защитят быстрее, чем успеют отчитаться об очередной «победе, которую никто не заметит». И правильнее здесь определить внятную стратегию импортозамещения, обеспечив реальный контроль качества.